На границе явленного и скрытого

От­крыто: Втор­ник-вос­кре­сенье 12:00-20:00

Выс­тавка до: 19 апреля 2026

Вход сво­бод­ный

ARTBOX, новое зна­ко­вое выс­та­воч­ное прос­транс­тво в Москве, ко­то­рое на­хо­дится в жилом квар­тале «Се­реб­ря­ный фонтан» на тер­ри­то­рии от­рес­тав­ри­ро­ван­ной бывшей Алек­се­ев­ской во­до­подъ­ем­ной стан­ции. Ны­неш­няя выс­тавка под наз­ва­нием «Вода пришла» как нельзя лучше риф­му­ется с от­рес­тав­ри­ро­ван­ными зда­ни­ями на­сос­ной стан­ции, ко­то­рая была пос­тро­ена по про­екту ар­хи­тек­тора Мак­сима Геп­пе­нера в 1890 году. В декоре стан­ции он при­ме­нил сти­ли­зо­ван­ные эле­менты сред­не­ве­ко­вой кре­пос­тной и древ­не­рус­ской ар­хи­тек­туры.

Сейчас здесь эк­спо­ни­ру­ются работы жи­во­писца Андрея Рем­нёва и скуль­птора Ки­рилла Чижова.

Вода — уни­вер­саль­ный символ, ко­то­рый имеет раз­лич­ные ас­со­ци­ации и ар­хе­типы в разных куль­ту­рах и кон­тек­стах. Одна из клю­че­вых стихий ми­роз­да­ния, вос­при­ни­ма­емая как ис­точ­ник жизни, средс­тво очи­ще­ния и воп­ло­ще­ние тран­сфор­ма­ции. Зиг­мунд Фрейд считал, что вода сим­во­ли­зи­рует бес­соз­на­тель­ное, пог­ру­же­ние в неё — воз­вра­ще­ние к вы­тес­нен­ным же­ла­ниям, глу­би­нам пси­хики, утробе матери.

«Моя техника живописи сложилась во время работы в музее Спасо-Андроникова монастыря. Она строится на соединении приемов древнерусской иконописи, русской живописи 18 века, композиционных находок «МИРА ИСКУССТВА» и русского конструктивизма.Подобно художникам прошлого, я использую натуральные пигменты, стертые на желтке.»

Уни­кальны работы мас­тера еще и тем, что он пишет са­мо­дель­ными крас­ками, очень по­хо­жими по сос­таву на тем­перу. Ремнёв творит как в ста­рину, ис­поль­зуя только на­ту­раль­ные пиг­менты, стер­тые вруч­ную на яичном желтке до нужной кон­сис­тен­ции.

А тон­чай­шие лес­си­ровки можно раз­гля­ды­вать часами.

Травы на этой кар­тине как будто со­би­рают не только запахи, но и голоса, при­меты, страхи, и ты несёшь на плечах целый не­ви­ди­мый фо­ли­ант, ко­то­рый пе­ре­дают не уни­вер­си­теты, а по­ко­ле­ния. Это про оди­но­чес­тво хра­ни­теля: трав­ница нужна всем, но сама она как будто всегда на краю, на обо­чине поля, между людьми и тем, что силь­нее людей, и по­этому взгляд её уходит в сто­рону.

Берег в этой работе не ге­ог­ра­фия, а статус: ты стоишь не в воде и не на суше, ты между, в вечной паузе, где нельзя ни уйти, ни войти, и потому лицо так прис­тально и тихо, будто любая эмоция будет на­ру­ше­нием режима. И в этом, на мой взгляд, ос­нов­ная мысль кар­тины: нас удер­жи­вают не только зап­реты, нас удер­жи­вает наша при­вя­зан­ность к ог­ра­ни­че­ниям, к удоб­ной роли «я просто смотрю», пока жизнь про­ис­хо­дит где-то там, за узором.

«Глас хлада тонка» (веяние тихого ветра) — образ яв­ле­ния Бога, опи­сан­ный в Третьей книге Царств (3 Цар 19:11–12). В этом от­рывке рас­ска­зы­ва­ется, как пророк Илия искал встречи с Богом на горе Хорив. Яв­ле­ние Гос­пода соп­ро­вож­да­лось раз­ными при­род­ными зна­ме­ни­ями — силь­ным ветром, зем­лет­ря­се­нием, огнём, но Илия знал: ничто из этого не было яв­ле­нием Самого Бога. Пророк уловил “глас хлада тонка”, в ко­то­ром узнал Гос­пода и го­во­рил с Ним. И на кар­тине это именно звук, ко­то­рый не ог­лу­шает, а берет за душу: не гром, не фан­фары, а тот тихий голос, от ко­то­рого ста­но­вится стыдно за собс­твен­ную суету. Два пер­со­нажа стоят на рас­сто­янии вдоха, руки почти встре­ча­ются, и в этом ос­нов­ная дра­ма­тур­гия: между ними не стена, а выбор, самый важный в жизни.

«Глу­бо­кий вдох» - пауза перед дей­ствием, когда мир на се­кунду за­мол­кает, чтобы че­ло­век успел соб­рать себя из­нутри. Ге­ро­иня на вы­со­ком берегу у ши­ро­кой воды: она не внутри со­бы­тия, она на гра­нице, где можно уви­деть сразу и путь, и цену пути. Крас­ная гар­мошка в руках похожа на лёгкие кар­тины, на инс­тру­мент, ко­то­рый прев­ра­щает внут­рен­нее нап­ря­же­ние в звук.

“На реках Ва­ви­лон­ских, там сидели мы и пла­кали, когда вспо­ми­нали мы Сион” (136-ой Псалом). Эта кар­тина про из­гна­ние не как со­бы­тие, а как сос­то­яние, когда ты фи­зи­чески где-то стоишь, а внут­ренне всё время на­хо­дишься в другом месте и это другое место болит. Пейзаж снизу живой, густой, на­ряд­ный, с цве­тами и тра­вами, но он раз­ре­зан чёт­кими до­рож­ками, почти как ка­на­вами или рель­сами, и это ощу­ще­ние го­во­рит о чужом по­рядке, ко­то­рый прок­ла­ды­вают поверх земли и поверх че­ло­века. Фигуры мно­жатся, лица похожи, как будто боль ти­ра­жи­ру­ется, потому что в из­гна­нии самое страш­ное не оди­но­чес­тво, а пов­то­ря­емость, когда личная ис­то­рия рас­тво­ря­ется в общем строю. И в этом глав­ный смысл кар­тины: Ва­ви­лон не обя­за­тельно где-то далеко…

Вот мой фа­во­рит этой выс­тавки. Сос­то­яние аб­со­лют­ного без­вре­менья и по­па­да­ющее точно с цель наз­ва­ние: “Лета”. Это могут быть и летA, когда че­ло­век уже по­ни­мает цену от­но­ше­ниям. Как пишет мой лю­би­мый поэт Алек­сандр Го­род­ниц­кий:

И грохот прибоя, и шум водопада,И стол при горящей свече.Но главная в жизни была мне награда —Твоя голова на плече.

Но мы можем про­чи­тать наз­ва­ние и по-дру­гому. Тогда по­лу­чится река заб­ве­ния Лета. По при­бы­тии в под­зем­ное царс­тво умер­шие пили из этой реки и по­лу­чали заб­ве­ние всего про­шед­шего. Да, всё канет в Лету, мы уйдём, но наша любовь ос­та­нется в общем хра­ни­лище че­ло­ве­чес­ких пе­ре­жи­ва­ний, как тёплый след, ко­то­рый не при­над­ле­жит уже никому и при­над­ле­жит всем, как общий ка­пи­тал сердца, на­коп­лен­ный всеми, кто когда-либо жил. Всё за­бу­дется, кроме того, что было про­жито всерьёз: любовь пе­ре­хо­дит в кол­лек­тив­ный банк чувств, где нет счетов, но есть память.

Пер­со­нажи Ки­рилла Чижова про­дол­жают линию героев Рем­нёва: де­ре­вян­ные фигуры «баб-кра­са­виц» всту­пают с ними в диалог форм и знаков, вза­имно уси­ли­вая свой­ствен­ную твор­чес­тву обоих тишину и сос­то­яние без­вре­менья.