Женщина, отказавшая Репину: как Елизавета Званцева построила лабораторию русского модернизма

Музей рус­ского им­прес­си­онизма пред­став­ляет выс­тавку «Школа Зван­це­вой. Ла­бо­ра­то­рия мо­дер­низма», пос­вя­щен­ную час­тной ху­до­жес­твен­ной школе, где пре­по­да­вали Лев Бакст, Мстис­лав До­бу­жин­ский и Кузьма Петров-Водкин.

Ели­за­вета Ни­ко­ла­евна Зван­цева про­ис­хо­дила из дво­рян­ского рода, ко­то­рый вёл начало от сына по­гиб­шего в 1769 году при битве у кре­пости Жванец ту­рец­кого паши. Бу­ду­щий им­пе­ра­тор Павел I, зах­ва­тив кре­пость, стал крес­тным маль­чика, дав ему имя Петр Пав­ло­вич, а фа­ми­лию об­ра­зо­вали из наз­ва­ния той самой кре­пости: Жванец прев­ра­тился в Жван­цов, а со вре­ме­нем - в Зван­цев. Ели­за­вета Ни­ко­ла­евна, ро­див­ша­яся 30 ноября 1864 года, была прав­нуч­кой Петра Пав­ло­вича, её де­душ­кой был пи­са­тель Ни­ко­лай По­ле­вой, брат Ни­ко­лай стал из­вес­тным опер­ным певцом.

В 1885 году Ели­за­вета пос­ту­пила в Мос­ков­ское учи­лище жи­во­писи, ваяния и зод­чес­тва, затем учи­лась в Ака­де­мии ху­до­жеств в мас­тер­ской Ильи Репина. И мэтр влю­бился без памяти в уче­ницу. Сох­ра­ни­лось 74 письма Репина к Зван­це­вой с под­писью «Ваш раб».

«Как я Вас люблю! Боже мой, Боже, я ни­когда не во­об­ра­жал, что чувс­тво мое к Вам вы­рас­тет до такой страсти. Я на­чи­наю бо­яться за себя».

Из письма И.Репина к Е.Званцевой

В 1899 году Зван­цева вер­ну­лась на родину и от­крыла ана­ло­гич­ную па­риж­ским школу в Москве, ко­то­рая ра­бо­тала до 1906 года. Там пре­по­да­вали Кон­стан­тин Ко­ро­вин и Ва­лен­тин Серов.

В 1906 Зван­цева пе­ре­ехала Пе­тер­бург и от­крыла ху­до­жес­твен­ную школу, в ко­то­рой хотела сох­ра­нить вы­со­кий, как в Москве, уро­вень пре­по­да­ва­ния. Она приг­ла­сила Льва Бакста и Мстис­лава До­бу­жин­ского (отсюда наз­ва­ние школы - «Школа Бакста и До­бу­жин­ского»). Бакст обучал жи­во­писи, До­бу­жин­ский – ри­сунку. Глав­ным от­кры­тием школы Бакста стал цвет — яркий, вы­ра­зи­тель­ный, живой. В основе твор­чес­кого и пе­да­го­ги­чес­кого метода До­бу­жин­ского лежал выбор ка­мер­ного го­род­ского сюжета, гра­фи­чес­кий анализ и тща­тель­ная про­ра­ботка ком­по­зи­ции.

Школа рас­по­ла­га­лась по адресу Тав­ри­чес­кая улица, 25. Бакст го­во­рил: “Ис­тин­ное ис­кусс­тво су­щес­твует только на Тав­ри­чес­кой, 25.”

Перед тем как ос­но­вать пе­тер­бург­скую школу, Зван­цева на­пи­сала офи­ци­аль­ное письмо в Ака­де­мию ху­до­жеств и по­лу­чила раз­ре­ше­ние на от­кры­тие, если она не будет тре­бо­вать суб­си­дий. Все один­над­цать лет, что су­щес­тво­вала школа (с 1906-го по 1917-й), она фи­нан­си­ро­ва­лась час­тным об­ра­зом: из личных средств Ели­за­веты Ни­ко­ла­евны и тех денег, что она смогла прив­лечь. Обу­че­ние было плат­ным и дос­та­точно до­ро­гим — 25 рублей в месяц.

В период рас­цвета школы (1906–1910) в ней учи­лось около трид­цати че­ло­век, в час­тности здесь поз­на­ко­ми­лись Михаил Ма­тю­шин и Елена Гуро (об их ис­то­рии любви была от­дель­ная выс­тавка, о ко­то­рой я писала ранее).

Около по­лу­года здесь учился Марк Шагал. В книге “Моя жизнь” он вспо­ми­нает о Льве Баксте так:

“В это время в Пе­тер­бурге за­го­во­рили о школе Бакста. ˂…˃

Пос­ту­пить в школу Бакста, пос­то­янно видеть его -- в этом было что-то вол­ну­ющее и не­ве­ро­ят­ное.

˂…˃ Бакст стоял передо мной, приоткрыв в улыбке ряд блестящих, розовато-золотистых зубов.-- Чем могу быть полезен?Манера растягивать отдельные слова еще добавляла ему европейского лоску.

-- Покажите ваши работы, -- сказал он.Мои... ах, да... Робеть и отступать поздно. ˂…˃

Прос­мат­ри­вая работы, ко­то­рые я раз­ло­жил на полу и по одной по­да­вал ему, он тянул в своей бар­ской манере:

-- Да-а, да-а, талант есть, но вас испо-ортили, испо-ортили, вы на ложном пути...

Бакст произнес спасительные слова: испорчен, но не окончательно.

˂…˃ Эта встреча никогда не изгладится из моей памяти.

Не скрою: в его ис­кусс­тве было что-то чуждое мне. Воз­можно, дело не в нем самом, а во всем ху­до­жес­твен­ном те­че­нии "Мир ис­кусс­тва", к ко­то­рому он при­над­ле­жал и в ко­то­ром царили сти­ли­за­ция, эс­те­тизм, свет­скость и ма­нер­ность; для ху­дож­ни­ков этого круга ре­во­лю­ци­онеры сов­ре­мен­ного ис­кусс­тва - Сезанн, Мане, Моне, Матисс и другие - были всего лишь изоб­ре­та­те­лями пре­хо­дя­щей моды.

˂…˃ Для меня, не имев­шего ни ма­лей­шего пред­став­ле­ния о том, что такое Париж, школа Бакста оли­цет­во­ряла Европу.

˂…˃ Итак, за­ня­тие в студии. Об­на­жен­ная натура, мощные pозовыe ноги на го­лу­бом. Среди уче­ни­ков гра­финя Тол­стая, тан­цов­щик Ни­жин­ский. Я слышал о Ни­жин­ском как о не­за­уряд­ном тан­цоре, ко­то­рого уво­лили из Им­пе­ра­тор­ского театра за слиш­ком смелые пос­та­новки. Его моль­берт рядом с моим. Рисует он до­вольно не­умело, как ре­бе­нок.

Бакст, проходя мимо него, только улыбается и похлопывает его по плечу.˂…˃ Сеанс окончен, теперь Бакст будет править этюды.

Он при­хо­дил в студию раз в неделю, по пят­ни­цам.. В этот день никто не ра­бо­тал. Моль­берты выс­тра­ива­лись в ряд.

Вот и долгожданный учитель. Обходит все работы, не зная точно, где чья.

Только вып­ра­вив этюд, спра­ши­вает: "Чье это?" Го­во­рит он мало: одно-два слова, но гипноз имени, наше бла­го­го­ве­ние и его ев­ро­пей­ский апломб до­вер­шают эффект. Под­хо­дит моя оче­редь -- я млею от страха. Он оце­ни­вает меня, вернее, мою работу, хотя счи­та­ется, что он не знает, кто автор. Нес­колько ничего не зна­ча­щих слов, как в изыс­кан­ной свет­ской беседе.

Ученики смотрят на меня с сочувствием.-- Чья это работа? -- спрашивает он наконец.-- Моя.-- Ну, конечно. Я так и думал.

В моей памяти мель­кают все углы и ка­морки, в ко­то­рых я ютился: нигде и ни­когда не было мне так не­у­ютно, как теперь, после за­ме­ча­ния Бакста. Нет, дольше так про­дол­жаться не может.

Следующая работа. Следующая пятница. Ни слова похвалы.И я перестал ходить к Баксту.

˂…˃ В школу я вер­нулся через три месяца, полный ре­ши­мости не сда­ваться и до­биться пуб­лич­ного одоб­ре­ния мэтра. Новую работу я сделал, от­бро­сив все пра­вила.

Место пре­по­да­ва­теля жи­во­писи занял Кузьма Петров-Водкин, сын са­пож­ника, полная про­ти­во­по­лож­ность изыс­кан­ному Баксту. Он вдох­нов­лялся тремя ос­нов­ными цве­тами в рус­ской ико­но­писи: крас­ным, синим и желтым. Если Бакст тре­бо­вал, чтобы цвета были свя­заны между собой (в крас­ном должен быть зе­ле­ный, в зе­ле­ном — крас­ный и т.д.), то Петров-Водкин нас­та­ивал: крас­ный лежит от­дельно, зе­ле­ный — от­дельно, пос­кольку так уси­ли­ва­ется кон­траст.

Сразу после ре­во­лю­ции 1917 школа была зак­рыта. Зван­цева на не­ко­то­рое время пе­ре­ехала в Нижний Нов­го­род, затем вер­ну­лась в Москву. Ра­бо­тала вос­пи­та­те­лем в дет­ском доме. Ели­за­вета Ни­ко­ла­евна умерла в ав­густе 1921 года, в Москве, в воз­расте 56 лет.

Все, кто хоть раз был в ГМИИ имени Пуш­кина, увидят в кар­тине Дымшиц-Тол­стой оче­вид­ную пе­рек­личку с ра­бо­той Анри Ма­тисса "Крас­ные рыбки". Кстати, это далеко не единс­твен­ная кар­тина Ма­тисса с рыб­ками в ак­ва­ри­уме. После по­ез­дки в Ма­рокко в 1912 году Матисс стал ис­поль­зо­вать зо­ло­тых рыбок в ак­ва­ри­уме в ка­чес­тве мотива. Ка­за­лось бы, ничего уди­ви­тель­ного: мо­ло­дая ху­дож­ница за­имс­твует мотив и ко­ло­рис­ти­чес­кую гамму у мэтра, но вот за­гадка… Своих рыбок Тол­стая на­пи­сала на год раньше Ма­тисса.

В Музее рус­ского им­прес­си­онизма сейчас про­хо­дит ещё одна выс­тавка “Хруп­кие при­чуды: от кон­ди­тер­ской к музею”, пос­вя­щен­ная ис­то­рии здания, где се­годня рас­по­ла­га­ется музей. В 1916 году Борис Пас­тер­нак в эссе «Черный бокал» опи­сы­вал «хруп­кие про­дукты причуд» - кар­тины ху­дож­ни­ков-им­прес­си­онис­тов. Через 100 лет в Москве от­крылся Музей рус­ского им­прес­си­онизма - его выс­та­воч­ные залы рас­по­ло­жи­лись в здании склада муки и сахара бывшей кон­ди­тер­ской фаб­рики «Боль­ше­вик».

Про­из­водс­тво конфет и духов было от­крыто на Пе­тер­бург­ском шоссе еще в XIX веке: тогда фран­цуз Адольф Сиу выс­троил здесь цеха в кир­пич­ном стиле и вы­пус­кал духи «Ин­трига» и «Май­ский ландыш», ка­ра­мель и шо­ко­лад в по­да­роч­ных ко­роб­ках, ку­ри­тель­ные свечи и аро­ма­ти­зи­ро­ван­ные веера. После ре­во­лю­ции фаб­рику «А. Сиу и Ко» на­ци­она­ли­зи­ро­вали, а поз­днее пе­ре­име­но­вали в «Боль­ше­вик».

В 1920-е пар­фю­ме­рию и кос­ме­тику здесь вы­пус­кать зап­ре­тили - и фаб­рика стала спе­ци­али­зи­ро­ваться на кон­ди­тер­ской про­дук­ции. С рас­па­дом СССР про­из­водс­тво на «Боль­ше­вике» пы­та­лись про­дол­жить, но в итоге оно было свер­нуто, после долгих лет за­пус­те­ния на Ле­нин­град­ском прос­пекте был открыт музей. Об этой ме­та­мор­фозе и рас­ска­зы­вает выс­тавка, объ­еди­нив­шая уни­каль­ные ис­то­ри­чес­кие пред­меты кон­ди­тер­ских и пар­фю­мер­ных фабрик с жи­во­писью, про­из­ве­де­ни­ями сов­ре­мен­ных ху­дож­ни­ков.