Как в одном доме уместились масонская ложа и московский Монпарнас: невероятные судьбы обитателей Мясницкой, 21 глазами очевидцев

Центр “Зотов” приг­ла­шает на выс­тавку “Дом 21. В гостях у ху­дож­ни­ков”. Залы эк­спо­зи­ции сти­ли­зо­ваны под квар­тиры-мас­тер­ские ВХУ­ТЕ­МАСа на Мяс­ниц­кой, 21. Мы заг­ля­нем с вами в пять квар­тир и узнаем пять ис­то­рий, но прежде мне хо­те­лось рас­ска­зать о самом доме.

Учас­ток земли «в чет­вер­том квар­тале церкви Флора и Лавра, что у ворот Белого города» был при­об­ре­тен в ре­зуль­тате удач­ной же­нитьбы на гра­фине Нас­тасье Пет­ровне Го­ло­ви­ной. Со­сед­ний пе­ре­улок тогда стал на­зы­ваться Юш­ко­вым (ныне Бобров пе­ре­улок).

В об­щес­тве Иван Ива­но­вич слыл ма­со­ном. За домом на Мяс­ниц­кой, где про­хо­дили тайные соб­ра­ния, зак­ре­пи­лось наз­ва­ние «ма­сон­ский дом ге­не­рала Юшкова». По одной из версий, Иван Ива­но­вич Юшков за­ка­зал стро­итель­ство дома Ва­си­лию Ива­но­вичу Ба­же­нову, другу по ма­сон­ской ложе. Проект был окон­ча­тельно ре­али­зо­ван к 1790-м годам, когда за­каз­чик уже скон­чался. Впро­чем, он успел пожить только в нижних этажах, вер­хние еще от­де­лы­ва­лись. Дворец чудом пе­ре­жил пожар 1812 года.

В 1843 году здание при­об­ре­тает Мос­ков­ское ху­до­жес­твен­ное об­щес­тво, где на базе ри­со­валь­ного «ху­до­жес­твен­ного класса» соз­да­ется учи­лище жи­во­писи, ваяния и зод­чес­тва.

В 1918 году на базе учи­лища были ор­га­ни­зо­ваны Высшие ху­до­жес­твенно-тех­ни­чес­кие мас­тер­ские (ВХУ­ТЕ­МАС), где рас­по­ла­га­лось и об­ще­жи­тие сту­ден­тов. В пос­ле­ду­ющие годы в жилых стро­ениях на Мяс­ниц­кой, 21, по­се­ли­лось еще больше ра­бот­ни­ков ис­кусств. Один из них, поэт Ни­ко­лай Асеев, в 1926 году описал ат­мос­феру и ха­рак­тер жизни в домах, при­та­ив­шихся во дворе ВХУ­ТЕ­МАСа: «Двор ас­фаль­то­вый, уг­луб­лен­ный двумя де­вя­ти­этаж­ными ма­хи­нами, похож на пе­ре­сох­ший бас­сейн с вы­пу­щен­ною из него водою. На дне этого бас­сейна тре­пе­щется мелкая ре­бячья ры­бешка. <... > Под во­ро­тами всегда прох­ладно и сыро; они на­по­ми­нают ла­зейку в под­вод­ном гнез­довье каких- то не­за­пом­нив­шихся наз­ва­ний рыб. И дей­стви­тельно, в нее, в эту ла­зейку, то и дело шны­ряют не­ви­дан­ные эк­зем­пляры. Ху­дож­ники - дом при­над­ле­жит ВХУ­ТЕ­МАСу - в бар­хат­ных бе­ре­тах и пе­ре­ма­зан­ных крас­кой штанах тащат этюд­ники и не про­ле­за­ющие в ка­литку кар­тоны. Пла­ка­тисты со свер­ну­тыми в трубку ват­ма­ном и брис­то­лем выс­каль­зы­вают из-под ворот, раз­бе­га­ясь по все­воз­мож­ным уч­реж­де­ниям. А ночью за­пы­лен­ное элек­три­чес­тво ос­ве­щает по окнам сог­ну­тые фигуры - вы­чер­чи­ва­ющие, вы­ре­за­ющие, зак­ра­ши­ва­ющие по­лу­чен­ные днем заказы: схемы, ди­аг­раммы, пла­каты. Дом мой, дом, в ко­то­ром я живу, - самый нас­то­ящий бо­гем­ский приют, сво­е­об­раз­ный Ла­тин­ский квар­тал <... >, мос­ков­ский Мон­пар­нас».

Ны­неш­няя выс­тавка пос­вя­щена людям, ко­то­рые жили в “мос­ков­ском Мон­пар­насе”, ху­дож­ни­кам, ко­то­рые здесь тво­рили и жили: при­ни­мали гостей, рас­тили детей, го­то­вили еду, влюб­ля­лись, схо­ди­лись и рас­ста­ва­лись.

Один из ярких при­ме­ров – третья жена Фалька Раиса, ко­то­рая жила с мужем в одной из квар­тир.

В квар­тире у Фалька и Идель­сон ре­гу­лярно со­би­ра­лись од­но­кур­сники Раисы, соз­дав­шие Об­щес­тво ху­дож­ни­ков-об­щес­твен­ни­ков. Ан­ге­лина Щёкин-Кро­това, чет­вер­тая жена Фалька, писала: «Уче­ницы Фалька рас­ска­зы­вали мне, как ин­те­ресно и весело про­во­дили они вечера в квар­тире Фаль­ков: Роберт Ра­фа­ило­вич по­ка­зы­вал реп­ро­дук­ции фран­цуз­ских ху­дож­ни­ков - Гогена, Ма­тисса, Ван Гога и, ко­нечно, Се­занна ... Смот­рели также книги с реп­ро­дук­ци­ями рус­ских ху­дож­ни­ков. Фальк очень любил Ро­ко­това, Вру­беля, Ря­буш­кина и Бо­ри­сова-Му­са­това. Он при­ду­мы­вал ин­те­рес­ные шарады на темы из­вес­тных картин, и их раз­га­ды­ва­ние вы­зы­вало все­об­щее ве­селье”.

Итак, 5 квар­тир.

Квар­тира без номера - это мас­тер­ская лю­би­те­лей шумных ком­па­ний Вар­вары Сте­па­но­вой и Алек­сан­дра Род­ченко. Род­ченко так пред­став­лял сов­мес­тную суп­ру­жес­кую жизнь: «У нас будет фан­тас­ти­чес­кая об­ста­новка, не правда ли, На­гу­атта, мы будем жить странно? Дей­стви­тель­ность сде­лаем грезой, а грезу — дей­стви­тель­ностью». (В пе­ре­писке ху­дож­ники на­зы­вали друг друга Король Леандр Ог­нен­ный и Ко­ро­лева На­гу­атта.)

Ки­тай­скую игру мад­жонг при­везли в Москву из Лон­дона в 1925 году. По вос­по­ми­на­ниям Ва­си­лия Ка­та­няна, мать Лили Брик Елена Юль­евна ра­бо­тала там сот­руд­ни­ком рос­сий­ского торг­предс­тва фирмы «АРКОС». Она при­везла лишь пра­вила, ко­то­рые Осип Брик и Луэлла Крас­но­щё­кова пе­ре­вели на рус­ский язык, а первый ком­плект мад­жонга Род­ченко сделал на свой лад. В за­пи­сях Ка­та­няна сох­ра­ни­лась ис­то­рия соз­да­ния этого ком­плекта: «Род­ченко на­пи­лил из старых под­рам­ни­ков 144 плашки, Вар­вара их рас­кра­сила, бес­по­щадно уп­рос­тив дра­коны и иерог­лифы».

Три масти игры по­лу­чили каждая свою ге­омет­ри­чес­кую ин­тер­пре­та­цию. На стыке двух куль­тур - ки­тай­ской иерог­ли­фики и конс­трук­ти­вист­ских эле­мен­тов -была соз­дана своя зна­ко­вая сис­тема. Игра стала обя­за­тель­ной частью не только дру­жес­ких, но и ра­бо­чих встреч. Играли ночами до 6-7 утра. Самыми азар­тными иг­ро­ками были Ма­яков­ский и Лиля Брик.

Квар­тира 36а.

Ху­дож­ник Петр Ми­ту­рич, ро­дился в дво­рян­ской семье по­томс­твен­ных во­ен­ных. Ми­ту­ричи — сербы, несшие во­ен­ную службу в России еще при Ека­те­рине Ве­ли­кой.

Петр Ми­ту­рич поз­на­ко­мился с поэтом-аван­гар­дис­том Ве­ли­ми­ром Хлеб­ни­ко­вым в 1915-м в Пет­рог­раде в мас­тер­ской Льва Бруни. Он был оча­ро­ван фи­ло­со­фией и по­эзией ос­но­во­по­лож­ника рус­ского фу­ту­ризма, “пред­се­да­теля зем­ного шара”. Ми­ту­рич искал ви­зу­аль­ное воп­ло­ще­ния идей Хлеб­ни­кова. В 1922 году Петр Ми­ту­рич приг­ла­сил Ве­ли­мира Хлеб­ни­кова, пе­ре­нес­шего ма­ля­рию и тиф, нищего и без­дом­ного, в де­ревню Сан­та­лово Нов­го­род­ской гу­бер­нии. Вскоре после при­езда туда Хлеб­ни­ков слёг, по­ра­жён­ный па­ра­ли­чом, и умер. Надо было со­об­щить родным Ве­ли­мира о его смерти. Письмо по­лу­чила сестра Вера. С этого мо­мента на­ча­лась их пе­ре­писка. Петр Ми­ту­рич приг­ла­сил Веру при­ехать из Ас­тра­хани, где она жила, в Москву. Он по­лу­чил не­боль­шую ком­нату-студию в доме на Мяс­ниц­кой, 21, об­ще­жи­тии ВХУ­ТЕ­МАСа, где тогда пре­по­да­вал. Вера жила очень бедно, и при­ехала на прис­лан­ные Петром деньги. Так они впер­вые встре­ти­лись. В единс­твен­ной ком­нате, Ми­ту­рич, в прош­лом офицер, пос­та­вил по­ход­ную па­латку, чтобы у мо­ло­дой жен­щины была воз­мож­ность уеди­ниться. Это была любовь с пер­вого взгляда. Петр вспо­ми­нал потом, что был обод­ран­ным и не спо­соб­ным оча­ро­вать де­вушку на­ря­дами, тогда он пред­ло­жил ей по­зи­ро­вать об­на­жен­ным. Так на­ча­лись се­мей­ные от­но­ше­ния.

Сын Май ро­дился в мае 1925 года. Ро­ди­тели ждали де­вочку и решили наз­вать её Майей, ро­дился маль­чик, но имя менять не стали. Маль­чик не сом­не­вался, что станет ху­дож­ни­ком.

“Я об­ре­чен быть ху­дож­ни­ком, потому что с детс­тва я видел, в ос­нов­ном, только ху­дож­ни­ков. Я вообще до какого-то воз­раста думал, что все на свете ху­дож­ники, кроме мо­лоч­ницы и двор­ни­чихи.”

Квар­тира 51. Алек­сандр Древин и На­дежда Удаль­цова, оба — пре­по­да­ва­тели ВХУ­ТЕ­МАСа, рас­по­ла­гали двумя ком­на­тами: та, что по­больше, была и гос­ти­ной, и дет­ской, и мас­тер­ской. Боль­шую ее часть за­ни­мали бес­чис­лен­ные холсты на под­рам­ни­ках. В зале можно ус­лы­шать раз­го­вор между суп­ру­гами, сос­тав­лен­ный из их ре­аль­ных выс­ка­зы­ва­ний, за­фик­си­ро­ван­ных сте­ног­рам­мой.

«Лед и пла­мень - так можно было бы оп­ре­де­лить эту се­мей­ную пару, На­дежду Ан­дре­евну и Алек­сан­дра Да­ви­до­вича, - вспо­ми­нал их ученик Сергей Лу­чиш­кин. - Всегда сдер­жан­ная, спо­кой­ная, с твер­дой, не­по­ко­ле­би­мой и ясной по­зи­цией, без какой бы то ни было эк­заль­та­ции - такова Удаль­цова. Бе­ше­ный, взрыв­ной тем­пе­ра­мент, "поиск в никуда" (только он не­из­ме­нен) и от­кры­тое, об­ра­щен­ное ко всем доброе сердце - таков Древин. Тем не менее твор­чес­кая по­зи­ция их была единой. Они очень ор­га­нично до­пол­няли друг друга».

Квар­тира 69. «Про­фес­сор по де­ре­вян­ной гра­вюре» Вла­ди­мир Фа­вор­ский за­ни­мал тесную ком­натку на вось­мом этаже. «Когда Вла­ди­миру Ан­дре­евичу со­об­щили, что ком­ната для него есть и можно пе­ре­ез­жать, Максим [брат Фа­вор­ского, в то время за­ве­до­вав­ший конным парком. - А.З.] пре­дос­та­вил нам под­воду, и мы с Вла­ди­ми­ром Ан­дре­еви­чем пе­ре­везли то малое и не­об­хо­ди­мое из мебели, что могла вмес­тить его ком­ната, на Мяс­ниц­кую улицу, а ком­наты, ока­зы­ва­ется, еще нет! Вла­ди­мир Ан­дре­евич по­корно, не сер­дясь, выг­ру­зил мебель во дворе и трое суток жил на вещах. Там же и но­че­вал; надо было сто­ро­жить вещи. Когда нак­ра­пы­вал дождь, он ук­ры­вался ковром, а мебель мокла и опять вы­сы­хала. Про­хо­див­шие мимо пре­по­да­ва­тели воз­му­ща­лись ад­ми­нис­тра­цией, но сде­лать ничего не могли. Кто хотел по­бе­се­до­вать с Вла­ди­ми­ром Ан­дре­еви­чем, са­ди­лись тут же, на ящики с кни­гами. Мы с Вла­ди­ми­ром Ан­дре­еви­чем че­ре­до­ва­лись на вещах. Но ночью он про­го­нял меня, боясь, чтобы я не прос­ту­ди­лась; я его слу­ша­лась и шла но­че­вать к моей сестре; хотя мне очень трудно было уйти: хлебом меня не корми, а дай про­вести ночь под звез­дами…

В конце концов Вла­ди­мир Ан­дре­евич вод­во­рился в боль­шой свет­лой ком­нате с бал­ко­ном на вось­мом этаже (лифт в те годы, ко­нечно, не ра­бо­тал). Другу Вла­ди­мира Ан­дре­евича ху­дож­нику Ис­то­мину, ко­то­рый тоже пре­по­да­вал во ВХУ­ТЕ­МАСе, дали рядом ком­натку по­меньше. Ис­то­мин сказал Вла­ди­миру Ан­дре­евичу: "Володя, ты график, я жи­во­пи­сец; тебе все равно, в какой ком­нате жить и ра­бо­тать, твоя работа не тре­бует много места; мне же не­об­хо­дима боль­шая ком­ната, чтобы ста­вить модель". Вла­ди­мир Ан­дре­евич сог­ла­сился, и они пе­ре­ме­ня­лись ком­на­тами».

Из вос­по­ми­на­ний Марии Фа­вор­ской (Дервиз), жены ху­дож­ника

«На стенах висели гип­со­вая маска Пуш­кина, пор­трет матери Вла­ди­мира Ан­дре­евича в мо­ло­дости, пи­са­ный ее отцом, ар­хи­тек­то­ром и скуль­пто­ром Шер­ву­дом, и жи­во­пис­ный этюд работы самого Фа­вор­ского, изоб­ра­жав­ший его жену Марию Вла­ди­ми­ровну перед боль­шим сто­ячим зер­ка­лом. Над столом висела единс­твен­ная элек­три­чес­кая лам­почка, прик­ры­тая бу­маж­кой, на окне за­на­ве­сей, ко­нечно, не было, а были с по­до­кон­ника спу­щены на бе­чев­ках пустые кон­сер­вные банки, куда сте­кала вода от та­яв­шего на окнах льда. Было бедно, узко, жестко», — вспо­ми­нал ученик Фа­вор­ского Андрей Гон­ча­ров.

Нес­мотря на тес­ноту, чуткий к чужим проб­ле­мам и го­рес­тям Фа­вор­ский приг­ла­шал к себе пожить нуж­дав­шихся сту­ден­тов и даже пре­по­да­ва­те­лей, пре­бы­вав­ших в ожи­да­нии собс­твен­ной квар­тиры. Двери в ком­натку Фа­вор­ского не за­пи­ра­лись. «Мы, его не­вос­пи­тан­ные и дос­та­точно на­халь­ные уче­ники, вры­ва­лись к нему без пре­дуп­реж­де­ния в ком­нату в любой ве­чер­ний, а иной раз и в ут­рен­ний час, наивно по­ла­гая, что Фа­вор­скому это нра­вится и дос­тав­ляет такое же удо­воль­ствие, как и нам, его бес­це­ре­мон­ным гостям», — вспо­ми­нал Гон­ча­ров.

До­го­няю на дворе ребят, со­об­щаю об ав­то­мо­биле. По темной лес­тнице под­ни­ма­емся к себе в ком­нату. Впе­реди нас какие-то четыре фигуры ощупью тоже про­би­ра­ются наверх. Доб­рав­шись до пло­щадки, одна из че­ты­рех фигур, идущих впе­реди вас, чир­кает спич­кой и рас­смат­ри­вает номера квар­тир.

При свете спички раз­гля­дел лицо, очень на­по­ми­на­ющее лицо Ленина (он как раз за­жи­гал спички), и я по­бе­жал скорее наверх, чтобы пос­мот­реть при свете огня. <… > Ко­ре­нас­тый муж­чина в ме­хо­вой шапке, с высоко под­ня­тым во­рот­ни­ком — рас­кла­ни­ва­ется со всеми: “Здравс­твуйте, здравс­твуйте”. Вгля­ды­ва­юсь… Как будто? Нет…
— Ребята, а ведь у нас Ленин!
Все в кучу. Никто не верит.
На­ко­нец гурь­бой, под­тал­ки­вая друг друга, вва­ли­ва­емся.
— Здравс­твуйте, то­ва­рищ Ленин! Мы вас не узнали. Нам всем хо­чется с вами по­го­во­рить.
Пе­ре­во­дим дух — все слова вышли.
Вла­ди­мир Ильич вни­ма­тельно и с ве­се­лым лу­кавс­твом ог­ля­ды­вает нас и спра­ши­вает:
— Ну что же, рас­ска­жите, как живете».