Марк Шагал. Радость земного притяжения

“…еще мама рас­ска­зы­вала мне о своем отце, моем де­душке из Лиозно. Или, может, мне это прис­ни­лось. Был праз­дник: Суккот или Симхас-Тора. Деда ищут, он пропал. Где, да где же он? Ока­зы­ва­ется, заб­рался на крышу, уселся на трубу и грыз мор­ковку, нас­лаж­да­ясь хо­ро­шей по­год­кой. Чудная кар­тина. Пусть кто хочет с вос­тор­гом и об­лег­че­нием на­хо­дит в не­вин­ных при­чу­дах моих родных ключ к моим кар­ти­нам. Меня это мало вол­нует! По­жа­луй­ста, лю­без­ные со­оте­чес­твен­ники, сколько душе угодно!”

“Другой мой дядя, Зюся, па­рик­ма­хер, один на все Лиозно. Он мог бы ра­бо­тать и в Париже. Усики, манеры, взгляд. Но он жил в Лиозно. Был там единс­твен­ной звез­дой. Звезда кра­со­ва­лась над окном и над две­рями его за­ве­де­ния. На вы­веске – че­ло­век с сал­фет­кой на шее и на­мы­лен­ной щекой, рядом другой – с брит­вой, вот-вот его за­ре­жет. Дядя стриг и брил меня без­жа­лос­тно и лю­бовно и гор­дился мною (один из всей родни!) перед со­се­дями и даже перед Гос­по­дом, не обо­шед­шим бла­гостью и наше за­хо­лустье. Когда я на­пи­сал его пор­трет и по­да­рил ему, он взгля­нул на холст, потом в зер­кало, по­ду­мал и сказал: «Нет уж, оставь себе!»”

– Мама… я хочу быть художником.

Ни при­каз­чи­ком, ни бух­гал­те­ром я не буду. Все, хватит! Не зря я все время чувс­тво­вал: должно слу­читься что-то осо­бен­ное.

Я хочу стать ху­дож­ни­ком. Спаси меня, ма­мочка. Пойдем со мной. Ну пойдем! В городе есть такое за­ве­де­ние, если я туда пос­туплю, пройду курс, то стану нас­то­ящим ху­дож­ни­ком. И буду так счас­тлив!

– Что? Художником? Да ты спятил. Пусти, не мешай мне ставить хлеб.– Мамочка, я больше не могу. Давай сходим!– Оставь меня в покое.

И все-таки решено. Мы пойдем к Пэну. И если он скажет, что у меня есть талант, можно по­ду­мать. Ну а если нет…

(Все равно буду художником, думаю я про себя, но выучусь сам.)

Итак, моя судьба в руках г-на Пэна. По край­ней мере, так сочла мама, глава се­мей­ства. Отец дал мне пять рублей, плату за месяц, но бросил их во двор, так что мне приш­лось бежать под­би­рать.”

“Один из всех учеников Пэна, я пристрастился к фиолетовым тонам. Что это значило?С чего взбрело мне в голову?Пэн был так поражен моей дерзостью, что с тех пор я посещал его школу бесплатно.”

“Мой грустный и веселый город!Ребенком, несмышленышем, глядел я на тебя с нашего порога. И ты весь открывался мне. Если мешал забор, я вставал на приступочку. Если и так было не видно, залезал на крышу. <…>И смотрел на тебя сколько хотел.”

“Я бродил по улицам, искал чего-то и молился:«<…> Яви мне мой путь. Я не хочу быть похожим на других, я хочу видеть мир по-своему».И в ответ город лопался, как скрипичная струна, а люди, покинув обычные места, принимались ходить над землей. Мои знакомые присаживались отдохнуть на кровли.Краски смешиваются, превращаются в вино, и оно пенится на моих холстах.”

“Мы с Теей тоже вы­хо­дим по­гу­лять. И на мосту снова встре­чаем ее под­ругу. Она одна, совсем одна. С ней, не с Теей, а с ней должен я быть - вдруг оза­ряет меня! Она молчит, я тоже. Она смот­рит - о, ее глаза! - я тоже. Как будто мы давным-давно зна­комы и она знает обо мне все: мое детс­тво, мою те­пе­реш­нюю жизнь и что со мной будет; как будто всегда наб­лю­дала за мной, была где-то рядом, хотя я видел ее в первый раз. И я понял: это моя жена. На блед­ном лице сияют глаза. Боль­шие, вы­пук­лые, черные! Это мои глаза, моя душа. Тея вмиг стала чужой и без­раз­лич­ной. Я вошел в новый дом, и он стал моим нав­сегда.”

“С тех давних пор и по сей день она, одетая в белое или черное, парит на моих кар­ти­нах, оза­ряет мой путь в ис­кусс­тве”.

На кар­тине в ин­терь­ере ком­наты изоб­ра­жены три фигуры – Белла, Марк Шагал и их дочь Ида. Фигуры ро­ди­те­лей об­ра­зуют зам­кну­тый овал. В не­у­ют­ном мире полном бед су­щес­твует еще один мир – мир их семьи, их любви, их вза­им­ной заботы и под­дер­жки.

В 1944 г. Белла вне­запно за­бо­лела и умерла от ос­лож­не­ний гриппа. После её ухода Шагал поп­ро­сил дочь Иду выб­ро­сить все холсты и краски, в те­че­нии девяти ме­ся­цев он не ра­бо­тал. Но бла­го­даря под­дер­жке дочери сумел вер­нуться к твор­чес­тву.

Цен­тром эк­спо­зи­ции в Белом зале музея стала ре­конс­трук­ция зри­тель­ного зала Ев­рей­ского ка­мер­ного театра, для ко­то­рого ху­дож­ник в 1920 году рас­пи­сал девять панно, из ко­то­рых сох­ра­ни­лись семь.

“В конце концов я раз­гу­лялся на стенах и по­толке одного из мос­ков­ских те­ат­ров. Там то­мится в по­лум­раке моя рос­пись. Вы видели?”

"Ес­тес­твенно и за­конно мое тре­бо­ва­ние и об­ра­ще­ние к театру с прось­бой пре­дос­та­вить мне 28 часов в те­че­ние 2 недель по 2 часа ежед­невно для ор­га­ни­за­ции выс­тавки и обзора работ всем же­ла­ющим".

Из письма Марка Шагала в прав­ле­ние Ев­рей­ского ка­мер­ного театра.

Прак­ти­чески все прос­транс­тво кар­тины за­ни­мает изоб­ра­же­ние мас­сив­ных де­ре­вян­ных часов. Дви­жу­щийся ма­ят­ник сим­во­ли­зи­рует Время как нечто не­под­влас­тное че­ло­веку. Нас­тен­ные часы «Le Roi à Paris» от­но­си­лись к раз­ряду не­до­ро­гих, дос­туп­ных ши­ро­ким слоям на­се­ле­ния. Мы по­ни­маем, что это убогий быт ев­рей­ского мес­течка с пре­тен­зией на бла­го­сос­то­яние. Над ма­лень­ким, слегка изог­ну­тым окном вид­не­ются желтые за­на­вески с мелким ор­на­мен­том. Ка­жется, что все эле­менты этой ком­наты вы­пол­нены в едином цве­то­вом ре­ше­нии для того, чтобы изоб­ра­зить зам­кну­тость, од­но­об­ра­зие и пус­тоту прос­транс­тва.

Возле окна вид­не­ется такая же пре­умень­шен­ная темная фигура че­ло­века, за­дум­чиво смот­ря­щего вдаль. О чем думает этот че­ло­век? Не будем за­бы­вать, что кар­тина на­пи­сана в начале Первой ми­ро­вой войны. Он ос­тался на­едине с ог­ром­ными ти­ка­ющими часами, на­по­ми­на­ющими о не­умо­ли­мом те­че­нии вре­мени. Я спро­сила у своего се­ми­лет­него фи­ло­софа, что хотел ска­зать ху­дож­ник. Дочь мне от­ве­тила, что че­ло­век меньше, чем время. И вгля­ды­ва­ется че­ло­век то ли в тем­ноту за окном, то ли в даль веков – на кар­тине по­ка­зана не­из­ме­ри­мость мас­шта­бов вре­мени: ми­роз­да­ния - рас­тя­ну­того в ты­ся­че­ле­тиях - и крат­ков­ре­мен­ной эфе­мер­ной жизни че­ло­века.

Сме­ще­ние про­пор­ций и нак­ре­нен­ное окно соз­дают ощу­ще­ние не­ре­аль­ности, где вещи об­ре­тают иной, не­ве­до­мый смысл. Пред­меты у Шагала ду­ховны, дви­же­ние ма­ят­ника тран­сли­рует зри­телю тре­вогу. Ма­ят­ник как будто не­от­вра­тимо над­ви­га­ется на че­ло­века, се­кунда – и без­за­щит­ный будет сметен.

Эта кар­тина за­тя­ги­вает, зри­тель по­па­дает под маг­не­тизм Шагала, впа­дает в транс, а ма­ят­ник Вре­мени рас­ка­чи­вает оце­пе­не­лость сна, делает его те­ку­чим, но как ни па­ра­док­сально – и тре­вож­ным, и уми­рот­во­рен­ным од­нов­ре­менно. Такой ду­ализм – одна из ос­нов­ных черт твор­чес­тва Марка Шагала. В ра­бо­тах ху­дож­ника от­ра­зи­лось все мно­го­го­ло­сие нашего мира, ес­тес­твен­ное со­су­щес­тво­ва­ние горя и ра­дости, боли и счастья для него оче­видны.

Еще одна деталь на ма­ят­ни­ко­вых часах зас­тав­ляет за­ду­маться о вечном и о те­че­нии вре­мени – это буквы R и A, ко­то­рые на фран­цуз­ском оз­на­чают со­от­ветс­твенно Retard и Avance. Это ре­гу­ли­ровка хода часов, ус­ловно: вперёд и назад. Но в этой ме­та­фи­зи­чес­кой жи­во­писи мы снова воз­вра­ща­емся к мысли о вре­мени в нашем соз­на­нии, ко­то­рое может идти вперед, а может воз­вра­щать нас вспять.