Вещий сон, автопортрет, который поили кефиром, дыни под Новый год и старомосковский сундук: невыдуманные сюжеты мастера

"Что бы ни слу­чи­лось, я верен своей тра­ди­ции. Каждый день я создаю по одной работе. Сколько дней в году, столько работ я и пишу не­за­ви­симо от своей ад­ми­нис­тра­тив­ной и любой другой работы."

Сергей Андрияка

“Я считаю себя рус­ским ху­дож­ни­ком, убеж­ден­ным сто­рон­ни­ком ре­ализма в ис­кусс­тве. Свои работы пишу в ос­нов­ном с натуры и по памяти. Я убеж­ден, что ес­тес­твен­ная кра­сота воз­вы­шает че­ло­века над обы­ден­ностью. Меня вдох­нов­ляют на твор­чес­тво ми­мо­лет­ные сос­то­яния при­роды: пос­лед­ние лучи заката, нежная май­ская зелень, ту­ман­ная дымка, ска­зоч­ный иней — все то, чего мы не за­ме­чаем в суете.”

"Я ро­дился в ком­му­налке, ком­му­налка ма­лень­кая, там не по­вер­нуться, все стены за­ве­шаны были чем? Ко­нечно, ра­бо­тами отца! Тро­фей­ная у него была очень кра­си­вая реп­ро­дук­ция – пор­трет Ин­фанты кисти Ве­лас­кеса в ста­рин­ной раме. Он пришел с фронта, принес. Она у меня все время была перед гла­зами, мама что делала – я в этом стуль­чике вы­со­ком, под­вя­зан­ный, она меня к кар­тине ста­вила, я на нее смот­рел, она бежала на кухню, что-то делала. Слышит ор, то есть мне на­до­ело на это смот­реть, она меня пе­ред­ви­гает дальше!".

“Этот пор­трет был на­пи­сан через девять лет после кон­чины ар­хи­ман­дрита Сергия. Он отошел ко Гос­поду прямо на рож­дес­твен­ской службе, стоя пос­реди храма. Судьба этого старца, под­виж­ника бла­го­чес­тия, и его семьи не менее уди­ви­тельна, чем его кон­чина. Я удос­то­ился чести быть его крес­тни­ком, и с ран­него детс­тва меня при­во­зили на службу и в его дом в Фир­са­новке. Этот ве­ли­кий че­ло­век оказал вли­яние на мое ста­нов­ле­ние как лич­ности и как ху­дож­ника. В цикле работ по Фир­са­новке я пос­та­рался более под­робно рас­ска­зать о би­ог­ра­фии отца Сергия, о жизни в до­мо­вом мо­нас­тыре, соз­дан­ным им и его семьей, при­няв­шей мо­на­шес­кий пос­триг. В этом доме царила любовь ко всем и ко всему живому, здесь прек­ло­ня­лись перед кра­со­той Божь­его мира, ра­до­ва­лись прос­той со­сульке, вы­рос­шей над окном, ярко пе­ре­ли­ва­ющейся в лучах солнца. Ар­хи­ман­дрит Сергий был че­ло­век со­вер­шенно не­ор­ди­нар­ный, вы­со­ко­ду­хов­ный, не­обык­но­венно эру­ди­ро­ван­ный и вы­со­ко­об­ра­зо­ван­ный. Он служил в Мед­вед­кове, в храме Пок­рова Бо­го­ро­дицы, по­этому этот храм так часто встре­ча­ется в моем твор­чес­тве. Видя его живую веру, нес­рав­ни­мое ду­хов­ное и ин­тел­лек­ту­аль­ное пре­вос­ходс­тво, было просто не­воз­можно не сле­до­вать за отцом Сер­гием. Когда он ушел из этого мира, мне хо­те­лось на­пи­сать его пор­трет, но, хотя у меня и были какие-то наб­роски, ри­сунки, за все девять лет почему-то сам пор­трет никак не по­лу­чался. Од­нажды мне прис­нился сон, будто я на­хо­жусь у него в ка­би­нете и рисую его в своем аль­боме, а он обо­ра­чи­ва­ется ко мне и про­из­но­сит: «Рисуй, рисуй». Я понял, что должен сде­лать еще одну по­пытку и на­пи­сал его очень быстро, всего за два сеанса. По­лу­чился, с одной сто­роны, образ че­ло­века, пе­ре­жи­ва­ющего и стра­да­ющего о других, а с другой сто­роны — такая прос­вет­лен­ность внут­рен­няя, за­дум­чи­вость и муд­рость.”

“Про­ез­жая мимо метро «Сокол», я увидел ба­бу­шек, ко­то­рые про­да­вали пу­чочки ак­ку­ратно свя­зан­ных ягод калины. Я ос­та­но­вился, даже не зная зачем, и купил их. На­вер­ное, они мне пон­ра­ви­лись, уж очень были кра­сивы. Я еще не знал, какой на­тюр­морт с ними буду делать и буду ли я их вообще ри­со­вать. При­везя в мас­тер­скую калину в пучках, я бросил ее за окошко, ко­то­рое у меня вы­хо­дило на плос­кую крышу. Потом выпал снег, и как-то раз, выг­ля­нув в окно, я увидел при­по­ро­шен­ную калину, ко­то­рая смот­ре­лась не­обык­но­венно жи­во­писно. Окно у меня в мас­тер­ской на­хо­ди­лось на дос­та­точно боль­шой высоте. По­этому, чтобы из него что-нибудь на­пи­сать, нап­ри­мер живой, не сос­тав­лен­ный на­тюр­морт, мне приш­лось пос­та­вить к окну боль­шой за­мыс­ло­ва­тый ку­пе­чес­кий сундук из ста­рого За­мос­кво­речья и вод­ру­зить на него два стула. На один из стульев я пос­та­вил доску и краски и в таких сом­ни­тельно ком­фор­тных ус­ло­виях, выг­ля­ды­вая из окна, на­пи­сал эту работу.”

«…самое труд­ное — это прийти к самому себе, уви­деть мир именно через себя, такого, как ты есть, но на хо­ро­шей основе всего того опыта, ко­то­рый был до тебя. Это трудно и в музыке, и в жи­во­писи, и в той же ар­хи­тек­туре — бе­зумно трудно. <…> …ос­нов­ная масса поп­росту го­во­рит: “То, что было, — все в по­мойку!” Или просто: “Это было”.

“В 2001 году я на­пи­сал свой ав­то­пор­трет, к чему давно не об­ра­щался. В школе, ин­сти­туте я часто при помощи зер­кала делал свои ав­то­пор­треты, но потом мои задачи из­ме­ни­лись, и я писал в ос­нов­ном своих близ­ких, друзей. А этот пор­трет был на­пи­сан для моей семьи, для детей. На тот момент они жили за го­ро­дом и видели папу в ос­нов­ном по вы­ход­ным. Когда я при­ез­жал, они уже спали, а уезжал я на работу рано. По­этому я сделал для них этот пор­трет, и дело дошло до того, что они раз­го­ва­ри­вали с этим вир­ту­аль­ным папой, жа­ло­ва­лись на меня, потому что тот папа ни­когда не ругал, не на­ка­зы­вал их, а перед сном даже це­ло­вали его.

У нас про­изо­шел такой казус. Мы стали за­ме­чать на пор­трете какие-то стран­ные раз­воды в виде пятен. Причем эти пятна все росли и росли, пока все пас­парту не про­мокло и не отошло от кар­тины. Ока­за­лось, что Соня, наша сред­няя дочка, поила меня на ночь в своей кро­ватке, над ко­то­рой и висел этот пор­трет, ке­фир­чи­ком, и пос­кольку это про­дол­жа­лось до­вольно долго, все за­те­кало под стекло на пас­парту, хотя сам пор­трет ос­тался цел. Ругать ее мы не могли, потому что жа­ло­ваться она стала бы опять своему доб­рому лю­би­мому папе.”

“Впер­вые я при­ехал на Рус­ский север, к Ки­рилло-Бе­ло­зер­скому мо­нас­тырю, в 1983 году со своими уче­ни­ками из Су­ри­ков­ской школы. Мо­нас­тырь, соз­дан­ный мо­на­хом Ки­рил­лом, - это нас­то­ящая кре­пость на воде, ве­ли­чес­твен­ное и прек­рас­ное со­ору­же­ние. Почти каждый вечер мы об­хо­дили озеро и, не стра­шась даже ог­ром­ного ко­ли­чес­тва ко­ма­ров, лю­бо­ва­лись на мо­нас­тырь, пог­ру­жа­ющийся в за­кат­ные лучи. Ро­зо­вый, оран­же­вый, ог­ненно-крас­ный - в свете за­хо­дя­щего солнца мо­нас­тырь выг­ля­дел уди­ви­тельно. Думаю, любой че­ло­век, не обя­за­тельно ху­дож­ник, наб­лю­дая такую кра­соту, ус­по­ка­ива­ется, чувс­твует себя лучше, а может быть, к нему при­хо­дят такие особые мысли, ко­то­рых раньше у него ни­когда не было. Но мне как ху­дож­нику хо­те­лось не просто смот­реть, но и отоб­ра­жать уви­ден­ное в кар­тине. Тогда я еще не умел писать боль­шие ак­ва­рели, но зато делал много ма­лень­ких за­ри­со­вок. Одну из них осо­бенно люблю - это мо­нас­тырь, ос­ве­щен­ный лунным светом. С тех пор мне не раз при­хо­ди­лось бывать в Ки­рилло-Бе­ло­зер­ском мо­нас­тыре, а в 2004 году, бла­го­даря под­дер­жке «Се­вер­стали», наша Школа ак­ва­рели про­во­дила там летнюю прак­тику. Мы много ри­со­вали, и у меня по­яви­лась идея «приб­ли­зить» мо­нас­тырь. Потому что, когда смот­ришь на него с дру­гого берега, он очень далеко, это как бы то­нень­кая по­лоска мо­нас­тыря. И уже зимой, в мас­тер­ской, на боль­шом листе я начал ис­пол­нять свой летний за­мы­сел. Работа прод­ви­га­лась мед­ленно, но я стре­мился к своей цели - пе­ре­дать оран­жево-крас­ный отcвет заката на мо­нас­тыр­ских стенах. Кар­тина по­лу­чи­лась эф­фек­тной, она была пред­став­лена на выс­тавке в ЦВЗ «Манеж» - и ее за­хо­тел купить ру­ко­во­ди­тель «Се­вер­стали» Алек­сей Алек­сан­дро­вич Мор­да­шев. У меня ос­та­лась реп­ро­дук­ция, но скоро я стал по­ни­мать, что этого мне мало. И я решил на­пи­сать второй ва­ри­ант этого сюжета, но уже учи­ты­вая не­дос­татки пер­вого. Работа прод­ви­га­лась - на этот раз очень быстро. Я помнил о важном приеме ак­ва­рель­ной тех­ники: чтобы какой-то цвет сде­лать легким, све­тя­щимся, его нужно прок­рыть в один, мак­си­мум в два слоя. При этом, все ос­таль­ное - небо, воду, тени - я сделал мно­гос­лой­ными. И приём сра­бо­тал: не­ко­то­рые зри­тели готовы были отыс­ки­вать лам­почку, спря­тан­ную в кар­тине. Я создал на основе ре­аль­ного мо­нас­тыря свой образ, и вни­ма­тель­ный зри­тель может за­ме­тить, что в про­пор­циях, в де­та­лях ар­хи­тек­туры мой мо­нас­тырь не точная копия Ки­рилло-Бе­ло­зер­ского, это - моё ви­де­ние Древ­ней Руси.”

"Это пор­трет Алек­сан­дры Ми­хай­ловны Жуч­ко­вой - школь­ного врача, ра­бо­тав­шего с моим отцом. Я знал ее очень хорошо еще с ран­него детс­тва. Наши семьи были близки с давних времен, когда Су­ри­ков­ская школа вместе с ди­рек­то­ром - моим отцом, врачом Алек­сан­дрой Ми­хай­лов­ной и всем пер­со­на­лом вы­ез­жала на летнюю прак­тику за город. Мы часто при­ез­жали к нашим друзьям на дачу в Рас­тор­гу­еве, бывали друг у друга в гостях. Со своей бу­ду­щей суп­ру­гой Дашей я поз­на­ко­мился еще до ее рож­де­ния, когда ее мама Тать­яна, дочь Алек­сан­дры Ми­хай­ловны, при­хо­дила к нам будучи в ожи­да­нии. Наш доктор была че­ло­ве­ком очень силь­ным, во­ле­вым, а когда я писал ее этот пор­трет, мы с Дашей заб­рали ее после тя­же­лой опе­ра­ции на дачу в Тиш­ково, где мы тогда про­жи­вали. Мне хо­те­лось пе­ре­дать в этом пор­трете и силу ха­рак­тера, и стра­да­ние, и нежную за­бот­ли­вую натуру этого до­ро­гого мне че­ло­века, но я за­ду­мал на­пи­сать пор­трет именно на пле­нэре, чтобы пе­ре­дать не­под­ра­жа­емую кра­соту игры све­то­тени, при­да­ющую особую на­ряд­ность образу.”

"К теме сирени я воз­вра­щался не­од­нок­ратно. Каждый сезон мне было ин­те­ресно на­пи­сать букет сирени, и бывало даже так, что не один. Это и разные виды сор­то­вой сирени: мах­ро­вая, белая, обыч­ная си­ре­не­вая, как мы ее на­зы­ваем, «пле­бей­ская» сирень. Но по­ис­тине со­бы­тием для меня стала воз­мож­ность на­пи­сать ог­ром­ную кар­тину с си­ренью раз­ме­ром 150 х 210 см, создав эпи­чес­кий образ ги­гант­ского букета. С одной сто­роны, я боялся прис­ту­пать к этой работе. Сезон сирени длится не­долго, в те­че­ние двух- двух с по­ло­ви­ной недель. Редко можно отыс­кать сирень, ко­то­рая цветет до трех недель. Опыта писать сирень без натуры у меня тогда не было. По­этому я оза­да­чил всех своих зна­ко­мых, родс­твен­ни­ков, близ­ких за­да­нием - сво­зить ко мне в мас­тер­скую всю сирень, ко­то­рую они смогут купить у метро, на стан­циях элек­три­чек у ба­бу­шек, где угодно. Любую, самую раз­но­об­раз­ную сирень. Но пред­ва­ри­тельно я за­ду­мал, где на листе у меня будет какая сирень: где белая, где фи­оле­то­вая и так далее. Приб­ли­зи­тельно пред­ста­вил себе, как это будет выг­ля­деть. И глав­ной моей за­да­чей было сна­чала сде­лать ее как бы по от­дель­ности. Я начал с центра, и пос­те­пенно разно-цвет­ная сирень начала за­пол­нять лист план­шета. Когда все было сде­лано, я начал писать фон и объ­еди­нил сирень в ог­ром­ный букет, ко­то­рый стал объ­ем­ным: его можно было как бы обойти и пос­мот­реть с разных сторон. По­лу­чился гран­ди­оз­ный букет сирени. Таков был мой первый опыт ог­ром­ного на­тюр­морта.”

“После окон­ча­ния Су­ри­ков­ской школы я про­дол­жал ра­бо­тать ак­ва­релью как бы не­за­ви­симо от тре­бо­ва­ний ин­сти­тута. То есть делал не при­выч­ные копии или эскизы ком­по­зи­ций, а стре­мился к са­мос­то­ятель­ному твор­чес­тву. В 1977 году, про­ез­жая по Пок­ровке, я об­ра­тил вни­ма­ние на уди­ви­тель­ную кра­соту улицы. Я ее тогда почти что впер­вые увидел. Ведь в ос­нов­ном при­хо­ди­лось ездить своими оп­ре­де­лен­ными мар­шру­тами, и я не по­па­дал в этот район. Трудно было пред­ста­вить, что при­дется здесь жить, что наша квар­тира и школа ак­ва­рели будут в этом районе. Это все слу­чи­лось потом. А пока, про­ез­жая по улице, ко­то­рая тогда на­зы­ва­лась улицей Чер­ны­шев­ского, я пос­та­рался об­ра­тить вни­ма­ние на тран­спорт. За­пом­нил, что доб­раться туда можно двад­цать пятым и сорок пятым трол­лей­бу­сами. Доехав до Китай-города, я взял ак­ва­рель­ный этюд­ник, а затем от­пра­вился на то место, ко­то­рое мне больше всего пон­ра­ви­лось. Тогда я ув­ле­кался жи­во­писью с натуры. Работа без натуры пред­став­ляла собой оп­ре­де­лен­ные труд­ности чисто тех­ни­чес­кого плана, так что по памяти я писал гуашью и маслом, но ак­ва­релью не про­бо­вал. И теперь я рас­по­ло­жился с этюд­нич­ком и поп­ро­бо­вал на­пи­сать уголок старой Москвы так, как мне пред­став­ля­лось. Сле­дует от­ме­тить, что совсем не слу­чайно ак­ва­рели моего ран­него пе­ри­ода, вклю­чая и семь­де­сят седь­мой год, от­ли­ча­ются по тех­нике мел­кими, дроб­ными маз­ками. Мне хо­те­лось до­биться того, чтобы изоб­ра­жа­емые формы на­по­ми­нали цвет­ные крис­таллы. Же­ла­лось до­биться сво­е­об­раз­ной пе­ре­лив­ча­тости цвета, его особой тре­пет­ности.”

“Од­нажды на­ка­нуне Нового года, когда в те вре­мена неп­росто было с про­дук­тами, мне не­обычно по­везло в по­ис­ках эк­зо­тики для праз­днич­ного стола - я об­на­ру­жил в ма­га­зине нас­то­ящие сред­не­ази­ат­ские дыни. Ес­тес­твенно, прежде чем пус­тить их «под нож», я кра­сиво раз­ло­жил по­купку и сел писать прямо в канун праз­дника вос­точ­ный на­тюр­морт. За­имс­тво­вал для ан­ту­ража у зна­ко­мых кинжал, кра­си­вый поднос. В мас­тер­ской я нас­только ув­лекся ра­бо­той, что забыл про Новый год, ко­то­рый надо все же встре­чать: дома уже ждали родные. А когда я на­тюр­морт до­пи­сы­вал, то вдруг об­на­ру­жил, что стрелки часов приб­ли­жа­ются к две­над­цати. Тор­жес­твен­ный бой ку­ран­тов застал меня в машине ...”